Эрмитаж и не скрывает, что представлять Екатерину I возможно только в связке с первым российским императором. И в данном случае масштабная – в прямом и в историческом смыслах –фигура Петра не подавляет, а скорее деликатно оттеняет и подчёркивает личность его второй жены и второй половины. Только представьте, женщиной какого ума, выдержки, изобретательности и характера нужно было быть в начале XVIII века, чтобы пройти тот путь, который прошла урождённая Марта Скавронская. От статуса простолюдинки, пленённой в ходе Северной войны, по сути военного трофея, до статуса первой российской императрицы, открывшей в стране эпоху женского правления.

На выставке история этой пары представлена во всех возможных подробностях, начиная с момента знакомства осенью 1703 года в доме Александра Меншикова, откуда Петр забрал приглянувшуюся 16-летнюю девушку к себе.

Под покровительством любимой сестры Петра – Натальи Алексеевны – Марта изучала русский язык, обычаи, правила этикета. Потом приняла православие с именем Екатерина. Но ещё несколько лет оставалась в статусе метрессы – царской любовницы. А Пётр постоянно в ней нуждался, призывал к себе, и она ехала, куда бы ни позвал. Беременная или недавно родившая – за 21 год отношений Екатерина рожала 11 раз – она всегда была подле Петра, когда для него это было необходимо, сопровождала его в бесконечных военных походах. В Прутском,1711 года, когда Екатерина пожертвовала турецкому визирю все свои украшения, чтобы вызволить русскую армию из окружения, сложены легенды.

Но Пётр умел быть благодарным. В 1712 году он обвенчался с Екатериной. Его свадебный подарок – собственноручно выточенное паникадило – отреставрировано специально для этой выставки. Другие подарки жене заполняют множество выставочных витрин и впечатляют щедростью.

– Пётр пишет из Дрездена: «Был в городе всего один день, не успел купить ничего, кроме часов», – отмечает Сергей Нилов, куратор выставки, заведующий сектором «Зимний дворец Петра I» Отдела истории русской культуры Государственного Эрмитажа. – Он всё время заботился о своей жене, во время поездок всегда покупал ей подарки.

Роскошные подарки – не только из Европы. В начале XVIII века в Петербург начинают попадать и китайские предметы. Тонкий фарфор, лаковая мебель, шёлковые обои, изящные механические игрушки. В интерьерах новых петербургских дворцов появляются комнаты в новомодном стиле шинуазри – подражания Китаю.

Пётр I знал толк и в модной одежде. Его гардероб, не только парадный, но и домашний – восхищает. Яркие камзолы, псевдоскромные голландские костюмы, много шлафроков из роскошных китайских тканей и стеганых уютных вещей с богатыми вышивками на рукавах.

Екатерина умела соответствовать Петру. Тому доказательство – её маскарадный костюм из фондов музеев Московского Кремля.

Подарками от мужа можно считать и многочисленные портреты Екатерины. В 1717-м она сопровождает Петра в его европейском вояже, останавливается в Амстердаме, там позирует разным художникам. И впервые на выставке в Эрмитаже можно увидеть её непарадный портрет.

– У нас на выставке представлены два портрета, – говорит Наталья Бахарева, старший научный сотрудник Отдела истории русской культуры Государственного Эрмитажа. – Один из них интересен своей правдивостью. Больше такую Екатерину мы нигде не увидим. Она привлекала Петра своей преданностью и умением создавать домашний уют. И обладала магическим умением его успокаивать во время приступов гнева. Так что не внешность была главной.

И в этом – главная женская загадка Екатерины. Если не внешность, то что?

– Когда к Петру невозможно было обратиться, обращались к Екатерине, и она писала Петру записки, вкладывала в ошейник собаки и от имени собаки что-то просила, – продолжает Сергей Нилов. – Екатерина обладала потрясающим чувством юмора. Их это роднит с Петром. В письмах это живые люди, настоящие муж с женой.

Внешним апогеем их семейного стиля стала коронация Екатерины 7 мая 1724 года. Всё было продумано до мелочей. Голубой костюм Петра оттенял вишнёвое платье Екатерины, обильно украшенное символами императорской власти. Даже чулки у них были одного цвета. Обе пары – одна из Эрмитажа, другая из музеев Московского Кремля – сейчас встретились в одной витрине.

– Мы музей церемониальный, и нам важен был аспект создания разных церемоний, – рассказывает Михаил Пиотровский. – Для Екатерины I была разработана церемония коронации, которая потом сохранилась и которую мы хорошо знаем. Также при Екатерине была разработана похоронная церемония российских императоров. Была создана Печальная комиссия – прощание с монархом стало публичным делом.

И хотя, умирая, Пётр не назначил Екатерину своей преемницей, она всё-таки ею стала, правила Российской империей 2,5 года и смогла продолжить некоторые важные начинания мужа.

Уже с момента появления на свет девочки в турецкой семье начиналась подготовка к её свадьбе – собирали приданое. Женщины собственноручно вышивали для будущей невесты полотенца, покрывала, молитвенные коврики, пояса, салфетки, а затем обучали мастерству и её. Такими «сокровищами» постепенно наполняли сундук, который передавали из поколения в поколение. В залах Эрмитажа сейчас, как бы сказали в Турции, «чеиз серме», то есть торжественный показ приданого – более 80 драгоценностей XIX–XX веков, принадлежавших восточным красавицам.

Богато расшитые многоцветными нитями салфетки (бохчи), драгоценности сами по себе, использовали для хранения предметов приданого. Призваны они были и впечатлять гостей. Домашние приёмы – ещё одна традиция. В Турции предусматривались визиты сватов, и угощения для них готовила сама невеста.
После помолвки, уже накануне свадьбы, испокон веков и до сих пор невеста вместе с девушками из своей семьи и семьи жениха непременно посещала хаммам. А за несколько дней до свадьбы проходила «ночь хны» – по сути, девичник, который носил скорее печальный характер: женщины пели грустные песни, а сама невеста плакала. Наконец, наступал день торжества, время надеть свадебное платье.

Биндалли, что в переводе означает «тысяча ветвей» и отсылает к древу жизни, мощному благожелательному символу, исконно изготавливали из бордового бархата, так что платья невесты чаще всего были красными или фиолетовыми. Лишь позднее, когда европейская мода начала оказывать всё большее влияние, предпочтение стали отдавать характерным бежевым тканям, изменился и фасон нарядов.

Всегда есть искушение перенести на художника черты его произведений. «Лесник прославленный» – так величал Шишкина Максим Горький. Таким на своих вечерах его видел Крамской: добрый взгляд из-под буйной всклокоченной кроны, крепко врос обеими ногами в землю. «Как зелёный могучий лес, – продолжал Илья Репин уже словесный портрет, – он заражал всех своим здоровым весельем, хорошим аппетитом и правдивой русской речью». Что, черты художника перенесём обратно на его работы? Если тезисно: здесь всё – пиршество живописной русской природы, её нетрактуемой правды и первозданной радости. 

Если искать такой лес, как у Шишкина, можно легко заблудиться среди деревьев. Настоящее лесное море, но с первых же шагов с облегчением видишь маяк. Фарватер выставки ведёт к вершине – «Утро в сосновом лесу». Сюжет, ушедший на конфетные бумажки, известный как «Мишки на дереве». Ирония в том, что мишек как раз Шишкин не писал, а писал их его друг Савицкий, да и смотреть нужно не на мишек, а на ознобную сырость тумана, таящегося в лучах утренней зари.

Даже на ранних его работах на передний план выходят папоротники, пни, сыроежки. С невероятной скрупулёзностью Шишкин сосредоточен на штудиях замшелых камней, изгибов коры, где-то именно там – тайна природы.

По моде наших дней экспозицию сопровождает графика нейросетей, с дотошностью, зачем-то превосходящей шишкинскую, она увлекает нас в его подробности природы. Напрасно – природа не может нам ничего сказать. Кроме того, что порой внезапно открывается в ней – как в детстве, в лучах, пробившихся сквозь листву. Вспышка радости, от которой хочется бежать, рассказать кому-то. Это – Шишкин, он весь в надежде угадать, помочь нам вспомнить этот момент, чувство своей радости, чувство себя. Пережить лес, так похожий на нас.

В прошлом году актриса получила престижную музыкальную премию за песню «Сыграем Шуберта», которая ознаменовала новый поворот в её карьере. Но прежде всего зрителям она известна по сериалу «Орлова и Александров», где сыграла роль киноиконы СССР – Любови Орловой. Недавно Олеся Судзиловская вновь вошла в этот образ. В Концертном зале Мариинского театра состоялся показ спектакля-посвящения актрисе. Это выступление и стало для Павла Богданова поводом начать разговор.

Я уже «пережила» Большой зал консерватории в Москве, и там состоялась премьера этого спектакля. Теперь мы в гостях в Петербурге. Прославленная сцена, одна из лучших в мире. Почему судьба подарила мне эти две площадки, я не знаю. Я помню своё состояние в Большом зале консерватории, всё было настолько остро. Меня до сих пор сразу начинает преследовать ощущение панической атаки. Я помню, что просто легла на эту сцену – это не приветствуется. А тут ещё драматическая артистка с вокальными претензиями легла на сцену, чтобы просто её почувствовать физически. Мои близкие знают, каков был мой путь к этому моменту – выйти и зазвучать вокально. Говорю я это с удовольствием. А вот избавиться от страха на сцене – это была долгая история.

Не отвечу точно. Я никогда не просила за себя. Кого угодно могу сосватать на какую-то роль, устроить на работу, но по поводу себя вообще не могла. Но я прямо была уверена внутренне, что обязана это сделать. Даже если не случится, я должна прийти на пробы и показаться. Там из детства есть какие-то такие флешбэки. Я приходила из школы, ела перед тренировкой, и в это время показывали чёрно-белое кино. И«Весна», конечно, отложилась. Это уникальная история: одна и та же актриса в кадре повторяет себя – это было тоже новаторство. Существовало какое-то внутреннее ощущение, что я как актриса обязана прийти на пробы этой роли. А потом я болела очень долго, полгода лежала в дикой депрессии, когда понимала, что может не быть этой роли.

Я отношусь к этому спокойно. Это было время, когда играли Гундарева, Джигарханян, Лазарев, Виторган. Я с ними служила на одной сцене. Артисты того времени были людьми особого воспитания. Мы в Санкт-Петербург приезжали с Гундаревой. Я помню, как она возила нас, молодёжь, кормить. Её приглашали на какие-то вечеринки, к генералам, к военным, на какие-то крейсеры и так далее. Она привозила молодняк и говорила: «Я не одна приду, и вот этих посадите, они поедят, пока я с вами». Совершенно уникальное время, как она нас воспитывала, как она запрещала за кулисами что-либо говорить, какое отношение было к театру, как это было свято. И при этом с хулиганством, весело и с любовью. Нет, я не жалею. Сейчас Любовь Петровна Орлова меня вернула в театр, а я её. Так произошло, что я в соавторстве написала и пьесу, и спектакль поставила, и вышла на такие сцены. Я думаю, что если бы осталась тогда служить в театре, никогда бы со мной этого не произошло. В театре было тепло, уютно. Я бы играла много ролей, но со мной могло не произойти то, что происходит сейчас.

Да, я уже премию получила за песню.

Актриса – правильно. Я Михаилу Гуцериеву безумно благодарна за то, что он один из первых вселил в меня уверенность. Он ночью позвонил, сказал, что написал песню. Я говорю: «Михаил, вы уверены, что вы по адресу? Я же актриса, я не пою». Он говорит: «Неважно, сейчас мы возьмём педагога и будем учиться, всё это сделаем». И вот таким образом вылилось в очень красивую композицию.

Я очень рано там оказалась. И мой театр, в котором я начала служить, был сразу после спорта. Мне было 14 лет. Илья Резник, первые певицы, первые певцы, группы разные. Мы были лично знакомы, ездили все вместе, дружили. И такая светская жизнь для меня не представляется выходом на дорожку, где я что-то должна продемонстрировать. Нет, для меня это момент лёгкости, веселья, который, да, безусловно сопровождает мою профессию. Но я должна выйти и показаться. Есть артисты, которые этого не придерживаются, спокойно существуют у себя дома тихо, не знаю, в халате и тапках, прекрасно себя чувствуют. Для меня же это отдельное удовольствие. Я люблю фейерверк, праздник, который часто сопровождает какое-то уже завершённое дело. Не просто выгулять платье, а прямо поставить там себе пятёрку, что молодец, закончен такой, к примеру, двухлетний труд. Я сейчас по поводу этого проекта, посвящённого Орловой, совершенно спокойно могу выйти на красную дорожку.